Настя сняла сапоги у входа и осталась в одной серой, в катышках, но любимой шерстяной кофте. Пахло новым ремонтом, пылью от мебели, и слегка — краской. Квартира, хоть и в панельке, была её гордостью. Родители, уезжая в Сочи на ПМЖ, переписали двушку на неё — без лишних разговоров, просто оставили ключи на столе: «Живи, доча, устраивай семейное гнездо. С мужем-то уже пора».И она устроила. Сделала ремонт, за свой счёт. Перекрасила всё в светлое, повесила нормальные полки в ванной, заказала шкаф-купе и новую кухню. Взяла отпуск, сама ездила с прорабом в «Леруа». Муж — Иван — обещал помочь, но вечно был занят. А потом всё это «мы с мужем живём» постепенно стало превращаться в «он приходит переночевать».Тишину нарушил стук в дверь. Не звонок, а именно стук — уверенный, в три коротких удара. Настя чуть поморщилась. Это могла быть только она.
— Привет, Галина Петровна, — сказала она сухо, открывая дверь. — Ага, приветик, — мать Ивана уже разувалась. — Я тут со свеженькими котлетками. Сама жарила. А то вам всё некогда, как я посмотрю. Сын худеет у меня, щеки впали. Говорю ему: «Ты чего такой?», а он — «Настя на диетах своих, супы какие-то зелёные варит». Не годится! Настя отступила назад, молча. И уже знала, что следующим шагом будет: «Я пока тут поставлю», «А у вас в ванной странно пахнет, не думаешь, что трубу пора менять?», и главное — «Можно я у вас посижу, а то телевизор у меня опять глючит, а у вас экран хороший». Прошло всего три месяца, как они с Иваном въехали. И месяц, как свекровь буквально оккупировала половину квартиры.— Да вы проходите, — Настя сухо кивнула в сторону кухни. — На ваш диванчик.— Ага, спасибо, — Галина Петровна села, плюхнувшись как в своё родное кресло. — Я, собственно, не просто так. Разговор у меня к тебе.Настя напряглась. Эти «разговоры» всегда заканчивались тем, что либо что-то надо кому-то, либо она снова оказывается виноватой. — Угу, слушаю, — она села напротив, на табурет.
— Вы с Ваней, — начала свекровь, хитро щурясь, — давно вместе, да?
— Пятый год, — кивнула Настя, чувствуя, куда ветер дует.
— А живёте всё ещё… вот так. Несерьёзно.
— В смысле?
— Ну как в смысле. Квартира — твоя, да? А сын мой в ней, выходит, «просто так». Я ж не просто так, Настя. Я ведь как мать. Мне ж важно, чтобы у него всё было. А у тебя, извини, родители, конечно, добрые, квартиру оставили, но ведь это — общее. Понимаешь?
— Это не общая. Это моя. Родители оформили дарственную только на меня.
— Ну и зря, — свекровь хмыкнула. — Мы вот с мужем когда квартиру получали — всё на двоих. Потому что семья — это вместе. А у вас получается… какая-то странная арифметика.
— Ясно, — Настя встала. — Вы намекаете, чтобы я переписала часть квартиры на Ваню?
— Не намекаю. Говорю прямо. Это будет честно. Он тут живёт, работает, помогает…
— Помогает? — Настя вскинулась. — Он даже мусор выносит через раз. С ремонтом — ноль. Всё делала я. Он даже шкаф не собрал. Я сама нанимала сборщика.
— Ну так ты же любишь, чтобы «по-своему». И потом — у него времени нет. Работает человек.
— В гараже сидит с друзьями и пьёт пиво. Это работа?Свекровь вздохнула и поднялась.
— Ты сейчас обижаешь. И Ваню, и меня. Я к тебе по-хорошему. А ты как с чужой. Ты что, хочешь, чтобы сын мой был ни с чем, если вдруг что?
— Что — если вдруг? — голос Насти стал холоднее. — Это моя квартира. У нас нет общего имущества. И я не собираюсь это менять. Хотите — поговорим при юристе.
Галина Петровна замолчала. Потом подошла вплотную, и, улыбаясь, как будто всё это шутка, сказала:
— Ты ещё маленькая, Настенька. Не понимаешь. Мужчина должен чувствовать себя хозяином. А ты — хозяйкой при нём. А не наоборот. У вас всё шиворот-навыворот.
— У нас всё нормально. Пока вы не приходите с котлетами и претензиями.
Свекровь прищурилась.
— Не боишься одна остаться?
Настя резко развернулась.
— Если я останусь одна в СВОЕЙ квартире — это будет лучше, чем жить с тем, кто за спиной мамы прячется.
— Ну-ну, — буркнула свекровь и вышла из кухни. — Я ещё вернусь. И не одна.
Дверь захлопнулась с таким звуком, будто это был вызов. И Настя осталась на кухне одна. С котлетами. Которые даже не пахли мясом.Настя стояла у раковины и механически мыла тарелки. В голове пульсировала одна фраза:
«Ты ещё маленькая, Настенька».
Нет, ну это уже прямое хамство. Это не свекровь. Это инспектор по лишению прав на жизнь.
Котлеты она выбросила в мусорное ведро, даже не попробовав. Подозрительно были одинаковые. Как из магазина, только поджарены по краям, чтоб не догадалась. «Сама жарила», ага. В микроволновке. На душу — как в армии: строго по норме и без соли.
Дверь хлопнула — без стука, без звонка. Ключ вставили, провернули, и вошёл он.
Иван.
— Настюха, привет, — пробасил он, таща за собой спортивную сумку. — Мамка заходила?
— Ага, оставила привет. И ультиматум.
— Да не утрируй, — Иван скинул кроссовки, пошёл прямо на кухню, взял кружку, налил себе чай, который Настя уже остудила. Сел, потянулся, зевнул. — Устала, что ли?
— Устала. От вас обоих, — Настя вытерла руки о полотенце, сложила его аккуратно и, как ни странно, села напротив. — Ты мне можешь объяснить, какого чёрта она ходит сюда как к себе домой? Это мой дом. Мне никто не звонил, не спрашивал. Она просто приходит и устраивает допросы. Претензии. Проповеди. И теперь ещё требует, чтоб я квартиру на тебя переписала.
Иван усмехнулся. Громко. Даже откинулся на спинку стула:
— Ха! Вот же вы бабы! Сразу «требует». Она просто предложила. Ну, мол, ты и я — семья. Значит, и всё должно быть общее. Где тут трагедия?
— В том, что это МОЁ! — Настя хлопнула ладонью по столу. — Моя квартира. Родители оформили её на меня. Ты в неё въехал как муж. Всё! Гостем. И ты, и твоя мама. А теперь она указывает, как мне жить? Кто мне что должен?
— Ты сейчас говоришь, как… как бухгалтер, честное слово! Всё по бумажкам, всё по договору! Где любовь? Где доверие?
— А ты где был, когда я красила стены? Где твоё доверие, когда мама за твоей спиной решает, кому в этом доме жить, а кому выметаться?
Иван встал. Швырнул кружку в раковину — та громко звякнула, но не разбилась. Настя не вздрогнула.
— Ты с ума сошла, что ли? Она — моя мать! Она желает нам добра!
— Она хочет твою прописку! — Настя вскочила. — А потом подаст на раздел имущества. А потом вы вдвоём выкинете меня, как собаку с крыльца!
— Бред! — Иван схватил себя за волосы. — Ты с ума сошла на фоне этой своей квартиры! Квартира-квартира! Да ты её обнимай уже, спи с ней!
— А ты? — с вызовом подняла подбородок. — Ты с кем? Со мной или с мамой?
Он замолчал. На пару секунд. Но этих секунд Насте хватило.
— Я… Я не могу выбирать. Она мать. А ты… — он замялся. — Ты слишком резкая стала. Не та, что была.— Та, что была, терпела. Та, что была — молчала, когда ты лежал с пивом, пока я полы мыла. Та, что была, даже с мамой твоей чай пила и улыбалась. А теперь та — в прошлом. Я себя нашла. И квартиру свою, спасибо, не потеряла. Пока.
Он подошёл ближе. И на секунду она подумала: ударит. Но он просто навис. Так, что чувствовался запах табака с мятой — его дежурная жвачка после перекура в гараже.
— Знаешь, ты стала как твоя мать. Всё «мне», всё «сама», всё «ты мне никто». Вот ты и будешь одна. Одна — с этой своей квартирой.
— Лучше одна, чем с вами.
Он сделал шаг назад. Глаза его были уже не злыми — скорее, пустыми. Уставшими.
— Мамка говорит, ты с детства эгоистка. Вот теперь вижу — не врала.
Иван пошёл в коридор, забрал куртку, сумку. Но перед выходом всё же обернулся:
— Ты думаешь, сильная? Да ты боишься. Жить одна боишься. Без нас боишься. Посмотрим, Настенька, как ты тут запоёшь через месяцок.
— Через месяцок я, может, новую жизнь начну, — бросила она ему в спину. — Без тапок в коридоре. Без мамкиных котлет. Без тебя. +