Анна держалась. Это было как стоять под холодным душем — сначала шок, потом привыкаешь. Она даже начала получать от этого странное удовольствие. Не от эксгибиционизма — от свободы. От того, что наконец-то перестала притворяться.Глеб мучился. Разрывался между женой и матерью, как герой античной трагедии. Анна его почти жалела. Почти — потому что злость всё-таки была сильнее. На его неспособность защитить их пространство. На готовность бесконечно терпеть. На то, что она вынуждена воевать одна.Аркадий Петрович первые дни усиленно делал вид, что ничего не происходит. Читал газету, поднимая её повыше. Смотрел телевизор, не отрываясь. Но к концу недели сдался.

— Лида, — услышала Анна его тихий голос из кухни. — Может, и правда поискать квартиру?— Молчи! — рявкнула жена. — Сговорились все против меня!На десятый день Анна проснулась от грохота. В коридоре стояли собранные чемоданы, Лидия Аркадьевна командовала мужем, Глеб пытался помочь отцу с коробками.— Нашли подходящий вариант, — буркнул он, не глядя на жену. — В Южном Бутово. Сегодня переезжают.Анна стояла в дверях спальни — в пижаме, надо заметить — и смотрела на эту суету. Внутри боролись облегчение и странная пустота. Как после экзамена, к которому долго готовился.Лидия Аркадьевна прошла мимо, гордо задрав подбородок. Ни слова, ни взгляда. Только у самой двери обернулась.— Запомни, — сказала она, глядя Анне прямо в глаза. — Глеб мой сын. Мой. И если ты думаешь, что выиграла…— Мам! — Глеб дёрнулся было к ней, но Анна удержала его за руку. — Всего доброго, Лидия Аркадьевна, — сказала она спокойно. — Аркадий Петрович, здоровья вам.

Дверь захлопнулась. Глеб сполз по стене на пол, закрыв лицо руками.

— Прости, — пробормотал он. — Прости меня. Я должен был… Я не смог…

Анна села рядом, обняла его. Он пах шампунем и домом. Их домом.

— Глебушка, — прошептала она. — Всё хорошо. Всё теперь будет хорошо.

— Она больше не будет с тобой разговаривать. И я… Мне придётся выбирать.

— Не придётся, — Анна погладила его по голове. — Ты будешь ездить к ним. Один. Они твои родители, я не собираюсь вставать между вами. Просто… просто они больше не будут жить в нашей спальне. Это всё.

Глеб поднял на неё красные глаза.

— Ты специально? Всё это… специально?

Анна подумала секунду. Можно было соврать, сказать, что нет, просто совпало. Но они и так слишком долго играли в игры.

— Да, — сказала она. — Специально. Потому что по-другому не получалось.

Глеб смотрел на неё так, словно видел впервые. Потом притянул к себе, уткнулся лицом в плечо.

— Господи, — пробормотал он. — Что же ты со мной сделала. Я теперь тоже буду бояться заходить на кухню.

Анна рассмеялась. Первый раз за три месяца — искренне, от души.

— Не бойся, — сказала она. — Для тебя я всегда буду одеваться. Ну, почти всегда.

Они сидели на полу в коридоре, обнявшись, пока солнце поднималось над Москвой. Их квартира — их, только их — была наполнена тишиной и светом. Где-то в Южном Бутово Лидия Аркадьевна, наверное, уже обустраивала новое жилище и планировала стратегию дальнейших отношений. Где-то звонили телефоны, спешили люди, начинался обычный день.

А здесь, на четвёртом этаже обычной девятиэтажки, Анна и Глеб учились жить заново. Вдвоём. На своей территории.

— Знаешь, — сказал вдруг Глеб. — А ведь красивое у тебя бельё. Я как-то раньше не замечал.

Анна фыркнула ему в плечо.

— Придурок.

— Твой придурок.

— Мой, — согласилась она. — Только мой.

И это была правда. Может быть, первая настоящая правда за все четыре года. Не идеальная, не причёсанная, не удобная для всех. Но их.

За окном загудели машины. Город просыпался. А Анна закрыла глаза и улыбнулась. Завтра она наденет свой любимый халат — длинный, махровый, закрывающий всё от шеи до пят. Заварит кофе покрепче. И будет завтракать на своей кухне, никого не стесняясь и ни перед кем не оправдываясь.

В конце концов, революции не выигрывают в кружевном белье.

Или всё-таки выигрывают?