Виктор терпел две недели. Каждое утро он просыпался с мыслью, что это всё – дурной сон, блажь, которая обязательно пройдёт. Что Ольга одумается, вернётся к привычной жизни, и всё станет как раньше.В первые дни он демонстративно не замечал перемен. Когда она не приготовила ужин – молча съел бутерброд. Когда ушла с Тамарой в кафе – включил телевизор погромче. Даже когда увидел на столе билет в Питер – только хмыкнул и отвернулся.
Он ждал, что она сорвётся. Устанет от своей «свободы», поймёт, что без его правил жизнь рассыпается. Но Ольга словно расцветала. На кухонной доске появился новый календарь с какими-то пометками. В шкафу – спортивная сумка. В речи – незнакомые слова вроде «медитация» и «практика».
Сын звонил каждый день. – Ну как она? – спрашивал шёпотом, будто боялся, что мать услышит. – Всё дурит, – Виктор скрипел зубами. – Вчера заявила, что на выходных они с Тамаркой на экскурсию едут. Представляешь?– С Тамаркой своей?– Ага.– Пап, может к врачу её? – в голосе сына звучала растерянность. – Климакс там или… – Сам не пойму. Тридцать лет жили нормально, и вдруг – на тебе.В субботу он проснулся, вышел в коридор. Ольга стояла у зеркала в прихожей, завязывая шарф. – Ты куда это? – буркнул он, почёсывая щетину.– На экскурсию. Мы с Тамарой записались в группу, едем на Белогорье. – Куда?! В какой ещё?
– В музей-заповедник. Там сейчас выставка открылась.
– А завтрак?
– В холодильнике есть йогурт.
Он смотрел, как она поправляет волосы, и внутри закипала злость. Тридцать лет она готовила ему завтраки. Тридцать лет встречала с работы. Тридцать лет была удобной, правильной, своей.
А теперь?
Борис тёрся о её ноги, мурлыкая. Предатель. Раньше он так только к нему ластился.
– Вернусь вечером, – она защёлкнула сумочку.
– А обед?
– Виктор, – она посмотрела на него в зеркало, – ты взрослый человек. Найдёшь что поесть.
И ушла. Просто взяла и ушла.
Он слонялся по квартире, не зная, куда себя деть. Телевизор не смотрелся. Диван казался жёстким. Даже пиво в холодильнике было каким-то не таким.
Борис сидел на подоконнике и наблюдал за его метаниями с равнодушным презрением.
К вечеру злость переросла в ярость. Она вернулась в начале восьмого – раскрасневшаяся, с пакетом сувениров, показывая какие-то фотографии на телефоне Тамаре, которая зашла её проводить.
– Ты где шлялась?! – он преградил им путь в коридоре.
– На экскурсии, я же сказала.
– Целый день?!
– Мы ещё в монастырь заходили, потом в кафе там чудесное…
– В кафе?! – он задохнулся. – Ты… ты…
– До свидания, Виктор Петрович, – вежливо сказала Тамара и повернулась к подруге. – Завтра созвонимся.
Когда за Тамарой закрывалась дверь, Виктор взорвался и прокричал в след: – Это всё ты! Ты её с пути сбила! Научила дурости всякой!
– Пойду чай поставлю, – Ольга спокойно прошла на кухню, включила чайник.
– Какой чай?! – он влетел следом. – Ты посмотри на себя! Шляешься целыми днями! По каким-то… по каким-то…
– Музеям, – подсказала она, доставая чашку.
– Вот именно! Какие музеи в твои годы?! Дома сидеть надо!
– Почему? – она достала вторую чашку. – Будешь чай?
– Не буду я твой чай! – он с размаху сел на табуретку. – Что люди скажут? Жена от мужа по музеям бегает! Позорище!
Ольга засыпала заварку в чайник: – А что люди говорили, когда ты на рыбалку уезжал на все выходные?
– Так то ж я! Мужик! Мне можно!
– А мне, значит, нельзя? – она налила кипяток в заварник. – Почему, Витя?
– Потому что… потому что… – он запнулся, подыскивая слова. – Ты же баба! Жена! Мать!
– И что?
– А то! Я тебя в жёны брал не для того, чтобы ты по экскурсиям ездила!
– А для чего?
Он осёкся, глядя, как она спокойно расставляет чашки, нарезает лимон, достаёт печенье. Всё те же привычные движения, но что-то неуловимо изменилось. Будто делает одолжение, а не служит, как раньше.
В прихожей зазвонил телефон. Ольга вышла ответить, и через тонкую стенку он слышал обрывки разговора. Сын. Опять про неё беспокоится.
– Да, Серёженька… Нет, всё хорошо… Съездила на экскурсию… Нет, не одна, с Тамарой… Зачем к врачу? Я прекрасно себя чувствую…
Виктор стиснул кулаки. Даже сын не может на неё повлиять. А ведь раньше стоило Серёжке позвонить – она всё бросала, неслась к нему с пирожками, с супами, с борщами. А теперь?
Она вернулась на кухню, как ни в чём не бывало налила чай.
– Сын волнуется, – процедил Виктор. – Говорит, на себя не похожа стала.
– Правда? – она размешала сахар, звякая ложечкой. – А на кого я должна быть похожа, Витя?
– На нормальную жену! Мать! А не на… на… – он снова задохнулся от возмущения.
– На живого человека? – она подняла глаза. – Это ты хотел сказать?
– Вот помяни моё слово, – процедил он сквозь зубы, – добром это не кончится.
– Чем – это? – она села напротив, положила в чашку ломтик лимона.
– Да всем! Этими твоими… выходками! Думаешь, я не вижу, к чему идёт? Сначала музеи, потом театры, а потом что? В свой Питер укатишь?
– Почему бы и нет? – она пригубила чай. – Давно хотела посмотреть Эрмитаж.
Виктор с грохотом отодвинул чашку: – Вот! Я же говорю! Совсем с катушек съехала! А деньги где возьмёшь?
– У меня пенсия, Витя. И накопления есть.
– Какие накопления?! Это же на чёрный день! На последний путь!
Она поставила чашку на стол: – То есть на прощание в последний путь можно тратить, а на жизнь – нельзя?
– Да ты… да как ты… – он задохнулся от возмущения.
Борис спрыгнул с подоконника, потёрся о ноги хозяйки. Раньше он всегда жался к Виктору, а теперь… предатель.
– А я тебе вот что скажу, – Виктор грузно поднялся. – Хватит дурью маяться. Или ты прекращаешь эти свои… эти… или…
– Или что? – она спокойно смотрела на него.
– Или пожалеешь!
– О чём, Витя? О том, что наконец-то начала жить?
– Жить?! – он в сердцах пнул табуретку. – А до этого что было?! Я тебе что, плохую жизнь обеспечил?! Квартира, машина, шуба! Всё для тебя!
– Не для меня, – она покачала головой. – Для себя. Чтобы было чем хвастаться перед друзьями. «У меня жена в норковой шубе ходит». А спросил ли ты хоть раз, хочу ли я эту шубу? Может, я лучше бы в Питер съездила. Или на курсы какие-нибудь пошла.
– Вот! – он победно ткнул пальцем в воздух. – Вот оно! Неблагодарная! Всё ей не так! А ты знаешь, сколько эта шуба стоила?!
– Знаю, – она встала, начала убирать со стола. – Три моих зарплаты. И висит она уже десять лет в шкафу. Потому что я её надевала два раза – на Новый год у твоего начальника и на свадьбу Серёжи.
– А что не носишь?! Я же для тебя старался!
– Нет, Витя. Ты для себя старался. Чтобы все видели – вот какой ты молодец, жену в норке водишь.
Она собрала чашки, понесла к мойке. А он смотрел на её спину и чувствовал, как внутри поднимается такая волна ярости, что в глазах темнеет.
– Знаешь что, – сказала она, вытирая руки полотенцем, – покричи в одиночестве. А я пойду книжку почитаю.
– Какую ещё книжку?! – он вскочил. – Опять свою дамскую чушь?!
– Нет, – она улыбнулась. – Путеводитель по Петербургу.
Борис, дремавший на подоконнике, приоткрыл один глаз и едва заметно усмехнулся.
А Виктор стоял посреди кухни, сжимая и разжимая кулаки, и понимал – это война. И в этой войне он не имеет права проиграть. Потому что если она победит… если она победит – рухнет весь его мир. Мир, где он главный. Мир, где он решает. Мир, где жена готовит борщи и не задаёт вопросов.
Этот мир он терять не собирался.
Следующее утро выдалось хмурым. Виктор не спал полночи, ворочался, прислушиваясь к спокойному дыханию жены. Как она может спать? Как может делать вид, что всё нормально?
На кухне не пахло кофе. Непривычная, звенящая тишина. Он заглянул – Ольга сидела у окна с телефоном, что-то быстро печатала.
– И где завтрак? – процедил он сквозь зубы.
– Доброе утро, – она даже не подняла глаз. – Сам приготовь.
– Что?!
– То, что слышал, – она отложила телефон. – Я сегодня занята. Составляю список вещей в поездку.
– В какую ещё… – он осёкся, вспомнив вчерашний разговор. – Значит, всё-таки в Питер намылилась?
– Не намылилась, а еду. И билет у меня уже есть.
В этот момент в кармане её халата звякнул телефон. Сообщение от Тамары: «Забронировала нам экскурсию в Эрмитаж и Русский музей, как просила. И отель рядом с Невским нашла отличный».
Виктор успел увидеть текст, и его будто кипятком окатило. Они уже всё спланировали. Без него. За его спиной.
– Ах ты… – он выхватил телефон из её рук. – Вот как?! С подружкой-то своей уже всё решила?! За моей спиной договариваешься?!
– Отдай, – её голос стал жёстким. – Немедленно отдай.
– Не отдам! – он отскочил к двери. – Хватит! Я этот цирк прекращаю! Никуда ты не поедешь! Никуда!
– Виктор, – она встала, – верни телефон.
– А то что?! Что ты мне сделаешь?! – он потряс телефоном. – Вот сейчас позвоню твоей подруженьке! Скажу, чтоб не лезла в чужую семью! Чтоб не мутила воду!
Ольга шагнула к нему: – Телефон. Сейчас же.
– А потом Серёге позвоню! Пусть знает, что его мать с ума сошла! На старости лет блажь напала!
– Я последний раз прошу…
– Не дождёшься! – он принялся листать контакты. – Сейчас мы всем позвоним! Всем расскажем, какая ты…
Она молча прошла мимо него в прихожую. Он услышал, как открывается дверь.
– Ты куда?!
– К участковому, – её голос звучал совершенно спокойно. – Писать заявление о домашнем насилии. О том, как ты отобрал мой телефон, угрожал и пытался меня запереть дома.
Он замер с телефоном в руке.
– Ты… ты не посмеешь.
– Проверим? – она накинула плащ. – У меня есть свидетель – Тамара. Есть переписка, где я рассказывала ей о твоих угрозах. Есть синяк от того, как ты схватил меня за руку на прошлой неделе. И ещё много чего интересного найдётся, если копнуть. Хочешь продолжить?
Виктор почувствовал, как по спине течёт холодный пот. Она не шутит. Совсем не шутит.
– Оль… – его голос сел. – Ты что… серьёзно?
– Абсолютно, – она протянула руку. – Телефон.
Он машинально отдал.
– И запомни, Витя, – она убрала телефон в карман. – Я больше не та женщина, которая будет молча терпеть. Ещё одна такая выходка – и я действительно пойду к участковому. А потом подам на развод. И поверь, у меня хватит доказательств, чтобы суд был на моей стороне.
– Ты… ты не можешь…
– Могу, – она поправила воротник плаща. – И сделаю, если придётся. А теперь извини, мне пора. У меня примерка в ателье.
– Какая ещё примерка?
– Заказала себе костюм. Для поездки. Не в халате же по музеям ходить.
Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. А он остался стоять в прихожей, чувствуя, как рушится его мир. Мир, где он был хозяином. Где он решал. Где его слово было законом.
Звякнул телефон – теперь уже его. Сергей.
– Пап, ну как там? Поговорил с ней?
Виктор сглотнул комок в горле: – Поговорил…
– И что?
– Она… она сказала, что подаст на развод, если я буду мешать.
В трубке повисла тишина.
– Пап, – наконец произнёс сын, – а может… может, правда не надо мешать? Может, пусть съездит? Она же… она же правда всю жизнь на нас положила. +